Varieties of Scientific Realism: Objectivity and Truth in Science – Варианты научного реализма: Объективность и истинность научного знания (Ed. by E. Agazzi. Springer, 2017)

Материал из Электронный каталог
Перейти к: навигация, поиск

Аннотация:

Книга предлагает всесторонний обзор современных дискуссий о научном реализме; это дает возможность более полно и точно оценить роль объективности и истины в науке и глубже разобраться в развитых за последние десятилетия аргументах против отказа от реализма в понимании научного знания. Известные представители различных направлений в философии разъясняют свои взгляды на смысл и обоснованность научного реализма и анализируют подходы, используемые в противостоянии различным вариантам антиреализма. Обсуждение не ограничивается обычными в таких случаях рамками естественных наук, прежде всего физики, и включает вопросы, относящиеся к философии математики, логики и гуманитарных наук. Книга привлечет внимание тех, кто интересуется современными философскими дискуссиями, проблемой научного реализма и новыми идеями в эпистемологии, реабилитацией истины как законной цели научных исследований.

Содержание

Evandro Agazzi. Introduction: The Conceptual Knots of the Realism Debate
Mario Alai. The Debates on Scientific Realism Today: Knowledge and Objectivity in Science
Evandro Agazzi. The Truth of Theories and Scientific Realism

Part I Realism and Antirealism

Alan Musgrave. Strict Empiricism Versus Explanation in Science
Bas C. van Fraassen. Misdirection and Misconception in the Scientific Realism Debates
Michel Ghins. Selective Scientific Realism: Representation, Objectivity and Truth
Marco Buzzoni. Robustness, Intersubjective Reproducibility, and Scientific Realism
Thomas Nickles. Cognitive Illusions and Nonrealism: Objections and Replies
Gerhard Vollmer. Why Do Theories Fail? The Best Argument for Realism
Fabio Minazzi. The Epistemological Problem of the Objectivity of Knowledge

Part II Recent Conceptions of Scientific Realism

Stathis Psillos. Scientific Realism and the Mind-Independence of the World
Steven French. Structural Realism and the Toolbox of Metaphysics
Alberto Cordero. Retention, Truth-Content and Selective Realism
Hans Lenk. A Scheme-Interpretationist and Actionistic Scientific Realism

Part III Scientific Realism in Particular Sciences

Jan Woleński. Semantic Definition of Truth, Empirical Theories and Scientific Realism
Dennis Dieks. Underdetermination, Realism and Objectivity in Quantum Mechanics
Roland Omnès. Is Uniqueness of Reality Predicted by the Quantum Laws?
Jean-Guy Meunier. Theories and Models: Realism and Objectivity in Cognitive Science
V. A. Lektorski. Realism as the Methodological Strategy in the Cognitive Science
Amparo Gómez. Causation and Scientific Realism: Mechanisms and Powers without Essentialism
Gerhard Heinzmann. Objectivity in Mathematics: The Structuralist Roots of a Pragmatic Realism
Reinhard Kahle. Mathematical Truth Revisited: Mathematics as a Toolbox

Index of Names

 

Для более полной характеристики книги рассмотрим два ее раздела. Важные исторические и концептуальные аспекты проблемы научного реализма освещены в редакционном Введении, где, кроме того, коротко говорится о каждой из составляющих книгу статей. Более подробно основные ее темы раскрываются в отдельной статье Э. Агацци "Истинность теорий и научный реализм".

Вводная статья "Introduction. The Conceptual Knots of the Realism Debate (Введение. Концептуальные узлы дискуссии о реализме)" написана редактором книги Эвандро Агацци, известным философом, работы которого появляются, в частности, в российских журналах, и не так давно была издана его книга «Научная объективность и ее контексты» (Пер. с англ. Лахути Д. Г. / Ред. В. А. Лекторский. М.: Прогресс-Традиция, 2017) – фундаментальный труд, основанный на разработанной им концепции научного знания.

Агацци выделяет основные аспекты проблемы научного реализма на основе семи ключевых понятий: познание, представления (representations), заблуждение, роль разума, восприимчивость, трансцендентализм и наука. В конце Введения он дает краткую характеристику содержания книги.

1. Говоря о познании, Агацци связывает свои размышления с интересом к двум особенностям человека. Первая из них – то, о чем говорил Аристотель: «Все люди от природы стремятся к знанию». Вторая – для того чтобы понять, что мы «увидели», мы обычно вводим нечто «невидимое» для нас.

Первое очевидно: мы наделены способностью осознанно и непосредственно воспринимать вещи. Важно, однако, какой смысл вкладывается в эти слова – что означает слово «знать» в утверждении Аристотеля? Оно обозначает особое действие, благодаря которому некое существо (entity) устанавливает особую связь с «миром», – действие, в котором существо, которое знает, «отождествляет» себя в некотором смысле с тем, о чем оно знает, оставаясь, однако, онтологически отличным от него. Это действие отличается от такого, как, например, усвоение пищи: получая знание, «интериоризируют» или «ассимилируют» сущности (entities), не разрушая их.

В этом самом исходном и обыденном представлении о познании можно легко увидеть идею онтологической независимости того, что познается, от действий того, кто познает. Признав реальностью тот объект, на который направлена познавательная деятельность, мы получим идею онтологического реализма.

Наоборот, онтологический антиреализм противостоит обыденному представлению о познании. Предполагаемая независимость реальности от познания – с этой точки зрения просто иллюзия, на самом же деле реальность полагается познавательной деятельностью. Этот тезис защищается идеализмом, в котором прямо отрицается онтологический реализм (иногда называемый «метафизическим»). Агацци говорит о внутренней противоречивости этой позиции: нет ничего, кроме мышления, – и в то же время мышление должно отличать свои действия от своего отношения к тому, что познается.

2. Результатом познания являются представления (representations). В этом виде в различных формах познания представлена реальность; но представления имеют также свой собственный онтологический статус: это тоже часть реальности, хотя и другого уровня (или другого рода) относительно той реальности, которую они представляют и которую условно можно назвать «миром».

Выделить представления из общей реальности – значит сделать шаг от онтологии к эпистемологии. Такой сдвиг привел, однако, в начале XVII в. к перемене в понимании того, что такое знание. Этот новый взгляд с особой силой был высказан Декартом: мы знаем не мир, а наши представления. Поставленная при этом задача – исследуя представления, доказать, что они действительно показывают, каков мир, – оказывается внутренне противоречивой. Выход, предложенный в этом случае идеализмом, состоит в отрицании онтологической независимости мира от познания.

3. Вернемся к пониманию познания как деятельности, целью которой является представление особенностей онтологически независимого мира. Простейшие элементы таких представлений выражаются в утверждениях, которые признаются истинными, если эта деятельность оказывается успешной. Существуют, однако, ошибки и заблуждения – утверждения, которые высказываются относительно некоторой реальности, но не представляют ее устройства.

Как это ни парадоксально, говорит Агацци, обнаружение ошибок (и возможность их исправления) свидетельствует об онтологической независимости мира от познания. Если бы мир не имел собственного устройства (т. е. определенных свойств и отношений), можно было бы подтвердить любое утверждение. Проблему истины обсуждал еще Парменид и затем Протагор. Платон, как отмечает Агацци, пришел в итоге к разделению мнения и знания. Требование истинности связывало знание с реальностью, требование рационального обоснования – с достоверностью. Это привело, однако, к обсуждению вопроса о критериях или методах обеспечения обоих требований.

4. Вторая из отмеченных в начале особенностей человека – стремление понять и объяснить, нечто невидимое вводится, чтобы объяснить увиденное. Именно с этим Агацци связывает поиск рациональных оснований. Он приводит пример: в комнате произошло убийство; детектив, используя известные факты, пытается вообразить, как убийца мог войти в эту комнату, в какой ситуации и с каким оружием он напал на жертву и т. д. Он высказывает предположения о ненаблюдаемых фактах, для проверки которых нужно найти еще дополнительные свидетельства об этих воображаемых обстоятельствах.

Западная философия, отмечает Агацци, возникла под влиянием этой принципиальной познавательной установки – когда стремление понять и объяснить было направлено на реальность в целом. Познание, таким образом, есть синергия «эмпиричности» и «логоса» (он подчеркивает, что эти элементы нужно понимать гораздо шире, чем чувственное восприятие и рассуждение). В результате этого взаимодействия в сферу знаний включаются новые свойства объектов и ранее неизвестные сущности (entities), в том числе – неизвестной ранее природы.

Роль разума оказывается, однако, проблематичной. Его вмешательство в процесс познания часто рассматривается как своего рода вторжение или манипуляция, которая, возможно, искажает подлинное представление о мире. Это становится аргументом в пользу эмпиризма.

5. Агацци отмечает, что эта мысль повлияла даже на Канта, который – в противоположность рациональной конструктивной деятельности понимания – подчеркивал значение восприимчивости чувств. Чувства – незаменимая основа знания, а функция категорий, по Канту, состоит только в том, чтобы обеспечить важные для знания характеристики всеобщности и необходимости.

Но устраняется ли восприимчивостью чувств риск субъективной предвзятости в познании? Не очевидно ли, что каждый субъект воспринимает внешний мир особым, характерным для него образом, – и это тоже должно быть аргументом против реализма. Однако, с другой стороны, так же очевидно, что невозможно видеть звуки или слышать цвета; т. е. можно сказать, что разные познавательные способности «открывают доступ» к разным аспектам реальности. И кроме того, нужно учитывать, что активные и конструктивные элементы познания дают основу для сохранения всеобщности и необходимости знания, оказываясь, таким образом, лучшей защитой от субъективизма и скептицизма.

6. Трансцендентальный подход рассматривается у Агацци как изучение условий возможности познания. Выявление условий, которые определяют, в частности, способы и пределы познания, а следовательно, и само знание, было в центре исследования Канта. Исходной точкой «критической» ориентации явилось «методическое сомнение» Декарта: у нас есть представления, и мы стремимся понять, какова их познавательная ценность. Проблема реализма, таким образом, неявно сводится к этому исследованию.

Большой вклад в решение этой задачи был сделан благодаря герменевтическому движению и языковым, социологическим, прагматическим подходам, где в последнее время произошли интересные изменения, сближающие их с различными формами реализма.

7. До Нового времени познание природы рассматривалось с позиции онтологического реализма: «субстанции», их свойства и отношения не зависят от нашего знания. Этот реализм был также эпистемологическим: акциденции являются, чтобы понять и объяснить («спасти») явления, необходимо прийти к знанию о сущности субстанции. Философы-схоласты понимали при этом, что – как, например, в астрономии – модели, которые облегчают расчеты движений небесных тел, могут отличаться от истинных представлений о реальном устройстве вселенной. Фома Аквинский писал: «даже если благодаря сделанным предположениям явления были спасены, не следует тем не менее говорить, что такие предположения верны, потому что, возможно, явления, относящиеся к звездам, могут быть спасены каким-то другим способом, еще не понятным людям» (Aquinas, De coelo et mundo, 2, 12, 17).

Галилей решил, во-первых, ограничить исследование физических тел изучениемнемногих акциденций (или свойств), отказавшись от притязания уловить «путем спекуляции» внутреннюю сущность тел, и во-вторых – изучать те «реальные акциденции», которые можно выразить математически: «великая книга» Природы написана на языке математики. Общая схема научного исследования такова: исследуя физическое явление, нужно сформулировать предположение о его структуре, а затем создать экспериментальную установку для проверки этой модели. Если проверка дает положительный результат, модель принимается как представляющая истинную структуру явления. Очевидно, что разуму принадлежит здесь существенная роль: эмпирические обобщения не могли бы, например, привести к принципу инерции.

Физика Ньютона в основном соответствовала подходу Галилея; математику, однако, он использовал без каких-либо онтологических обязательств, и в целом его подход отличался более строгим эмпиризмом. Агацци относит Ньютона к онтологическим реалистам, но эпистемологическим агностикам (так как он сомневался в возможности выйти за пределы феноменологии).

Открытия, к которым вела новая наука, убеждали, что это и есть образец науки вообще, – вспомним известное заявление Канта в Предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума». Эти взгляды на науку оставались парадигматическими до конца XIX в., и реализму отдавалось предпочтение – в частности потому, что механика быстро стала поставщиком минимальной метафизической онтологии для естественной науки, т. е. сформировался механицизм. Это было основой для интуитивных «визуализируемых» картин физической реальности, которые можно выразить в адекватной математической форме и считать истинными.

Проблема была в том, что «атомистическая» картина – материальные частицы, движущиеся в пустом пространстве, – несовместима с представлением о заполняющем все пространство непрерывном неосязаемом субстрате, в котором распространяются физические действия. А с появлением квантовой механики и теории относительности были оспорены даже исходные идеи «классической» механики. Антиреализм стал наиболее предпочитаемой установкой в философии науки.

Агацци убежден, что нужно восстановить требование истины для научных теорий, связав его с лучшим пониманием идеи объективности; для этого необходимо преодолеть позицию «строгого эмпиризма» и вернуть разуму его законные полномочия в развитии научного знания.

Характеризуя содержание книги в целом, Агацци пишет, что в ней представлен ряд наиболее значительных и характерных видов нового научного реализма и дан анализ происходивших в истории западной эпистемологии обсуждений, которые задали концептуальную основу и рамки современной дискуссии о научном реализме. Обсуждаются такие темы, как понятие эмпирической недоопределенности теорий; концепция «внутреннего» строения объекта как источника для объяснения его эмпирически определяемого поведения (с ней связаны понятия склонности, диспозиции или способности (propensity, disposition, or capacity), широко используемые в философии естественных и гуманитарных наук), различение и сравнение вопросов «как» (quomodo) и «почему» (propter quid), которое неявно присутствует в идее «механического объяснения», предлагаемого сегодня в качестве дополнения к дедуктивно-номологической модели; признание принципа причинности, к которому вернулись после долгого периода, когда понятие причины считалось иллюзорным и заменялось нейтральным понятием корреляции; идеи телеологии и холизма (которые используются в теории систем при изучении сложных объектов); и, наконец, открытое признание законным использования в метанаучной рефлексии некоторых из основных метафизических понятий и принципов.

Задача этого Введения, отмечает он, состояла именно в том, чтобы очертить исторические и теоретические рамки, способствующие как преемственности, так и новым тенденциям в современных дискуссиях о научном реализме. Обращение к истории философии и науки играет значительную роль в ряде представленных здесь материалов.

Далее Агацци характеризует составляющие книгу работы различных авторов. Текст книги состоит из Пролога и трех основных частей. Пролог открывается статьей: Mario Alai. The Debates on Scientific Realism Today: Knowledge and Objectivity in Science (Дискуссии о научном реализме сегодня: знание и объективность в науке). Обсуждение проблемы научного реализма рассматривается в ней как четко определенная и специализированная область философии науки, которой посвящено огромное количество статей и книг, и предлагается подробный обзор этих работ. Он основан на четкой классификации взглядов, которая хорошо помогает понять эту сложную мозаику и их непростые основания. Благодаря своей полноте эта статья существенно компенсирует неизбежные ограничения, связанные с объемом книги. Она показывает также современное состояние дел в этой области, что крайне ценно, поскольку такие обобщающие обзоры появляются довольно редко.

2-я статья пролога: Evandro Agazzi. The Truth of Theories and Scientific Realism (Эвандро Агацци. Истинность теорий и научный реализм). Наука рассматривается в ней в теоретико-концептуальном и лингвистическом аспектах, а также в операциональном аспекте. Это позволяет сохранить референциальный смысл понятия истины и возможность его применения к научным теориям, и кроме того, появляются основания считать референты теоретических понятий подлинно реальными. Здесь обозначаются основные темы, которым посвящены дальнейшие разделы этой работы.

Порядок расположения материала в следующих трех частях соответствует данным темам, различным типам научного реализма и их связям с некоторыми специальными науками. В них рассматриваются как вопросы, непосредственно относящиеся к теме научного реализма, так и более общие вопросы философии науки, косвенно влияющие на их решение, а также некоторые конкретные вопросы, возникающие в ряде естественных и гуманитарных наук и в математике.

Первая часть посвящена общим вопросам данной темы и анализу аргументов, возникающих в ходе дискуссий о научном реализме.

1-я статья: Alan Musgrave. Strict Empiricism versus Explanation in Science (Алан Масгрейв. Строгий эмпиризм и научное объяснение). Решающим доводом в пользу реализма Масгрейв считает то, что у философии и науки имеется объяснительная функция. Разумность веры в истинность теорий он обосновывает, используя собственную оригинальную версию вывода к лучшему объяснению и аргумент «чудес не бывает» (no miracle argument). Он представляет, кроме того, возражения против «сюрреалистических» доводов ван Фраассена и Стэнфорда, якобы объясняющих успехи науки, и критикует основанные на исторических фактах доводы Лаудана против реализма, показывая, что предсказания, которые делались на основе ложных теорий, если и делались, то на основе их частичной истинности. 

2-я: Bas van Fraassen. Misdirection and Misconception in the Scientific Realism Debates (Бас ван Фраассен. Путаница и заблуждения в спорах о научном реализме), – показывает, что в современных дискуссиях подвергаемые сомнению позиции часто предстают в искаженном виде. Но если прояснить смысл обсуждаемых вопросов, то оказывается, что они не имеют онтологического характера, т. е. речь идет не о выяснении свойств того, что существует, а об особенностях самой науки, о критериях ее адекватности и оценке степени достоверности принимаемых теорий. Сторонники эмпиризма и реализма могут сотрудничать в решении этих вопросов, опираясь на идеи Вейля (Weyl), Глаймора (Glymour) и Сапа (Suppe).

В 3-й статье: Michel Ghins. Selective Scientific Realism: Representation, Objectivity and Truth (Селективный научный реализм: репрезентация, объективность и истина), – научные теории рассматриваются с точки зрения теории моделей; на этой основе обсуждаются критерии оценки теорий как объективного представления ненаблюдаемых объектов, а также различие между достоверностью репрезентаций и истинностью суждений.

4-я: Marco Buzzoni. Robustness, Intersubjective Reproducibility, and Scientific Realism (Надежность, интерсубъективная воспроизводимость и научный реализм). Автор дает технико-экспериментальную интерпретацию надежности, которая связывает два разных понимания надежности – как подкрепление гипотезы независимыми, но дополняющими друг друга источниками (см. работы Whewell, Wimsatt, Hacking, Glymour, Kosso, etc.) и как стабильность технических и биологических систем. На основе этого варианта можно также улучшить аргумент «чудес не бывает» таким образом, чтобы избежать предъявленного Хакингом обвинения в предвосхищении основания.

4-я: Thomas Nickles. Cognitive Illusions and Nonrealism: Objections, and Replies (Томас Никлс'.Когнитивные иллюзии и отрицание реализма: возражения и ответы). В своих предыдущих работах Т. Никлс рассматривал некоторые когнитивные иллюзии, которые могут порождать доверие к реализму: представления о том, что наука находится в заключительной стадии развития, что ее теории имеют зрелый характер и лишены проблем, что в будущем в ней уже не будет ни революционных, ни существенных эволюционных изменений. В этой статье он предлагает более осторожную позицию, отводя при этом ряд возможных возражений. Более того, он показывает, что все подходы, которые как будто подкрепляют реализм, совместимы с позицией прагматизма.

5-я: Gerhard Vollmer. Why do Theories Fail? The Best Argument for Realism (Герхард Фоллмер. Почему теории терпят крах? Лучший довод в пользу реализма). Г. Фоллмер тоже критикует наиболее известный способ защиты реализма, основанный на фактах успеха научных теорий. Признание успешности подтверждением – это логическая ошибка «подтверждения следствия»: вполне может быть, что теория хотя и успешна, но ложна. Наоборот, наиболее сильным доводом в пользу реализма является способность объяснить отсутствие успеха: теории могут терпеть крах, потому что реальность отличается от того, что в них утверждается. Реализм оказывается предпочтительным, поскольку его противникам нечем заменить это объяснение.

 6. Последняя статья этого раздела: Fabio Minazzi. The Epistemological Problem of the Objectivity of Knowledge (Эпистемологическая проблема объективности знания). Общий вопрос объективности человеческого знания обсуждается в ней с точки зрения логического неореализма. Существенную роль в этом обсуждении играют также концепция «онтологии отдельных областей», концепция онтогенеза Башляра, традиция критицизма и анализ эпистемических контекстов объективности, данный Агацци. Это позволяет различить виды знаний, относящихся к различными дисциплинам, их ценность и пределы, а также дать критику сциентизма и рассмотреть строгость и публичную интерсубъективность в качестве обязательных условий любой предметной области.

Во второй части книги обсуждаются и обосновываются некоторые современные концепции научного реализма.

1.Stathis Psillos. Scientific Realism and the Mind-Independence of the World (Статис Псилос. Научный реализм и независимость реального мира от сознания). Основной тезис статьи: то, что говорят реалисты о независимости реальности от сознания, охватывается идеей «возможности расхождения», а именно возможности разрыва между тем, что существует в реальности, и тем, что представляется как существующее в результате применения некоторых познавательных практик. В идее независимости есть две составляющие: самостоятельность существования, не сводимого к чему-либо другому, и его объективность, т. е. независимость существования от познавательной деятельности. С. Псилос показывает, что различные варианты антиреализма подрывают одно из этих условий или оба вместе.

2. Steven French. Structural Realism and the Toolbox of Metaphysics (Структурный реализм и инструментарий метафизики). В статье детально разбирается роль метафизики. Философия науки должна не пренебрегать ей, а  находить в ней «инструменты» и концептуальные средства, которые способны помочь в развитии ее идей. В статье приводится соответствующий пример с разработкой концепции структурного реализма.

3. Alberto Cordero. Retention, Truth-Content and Selective Realism (Сохранение, истинное содержание и селективный реализм). Здесь обсуждаются возможные пути развития селективного реализма – наиболее правдоподобной в настоящее время реалистической позиции. Ряд сторонников этой позиции обращают внимание только на те компоненты теории, которые обеспечивают возможность предсказывать новые явления, но не учитывают объяснительную функцию теории. Это существенно ослабляет обоснованность реалистического понимания теории. Автор предлагает исходить из научной практики и выбирать элементы теории, которые можно интерпретировать в духе реализма, на основе критериев, используемых самими учеными для подтверждения своих идей. К этим критериям относятся не только способность теории делать предсказания, но и возможность давать объяснения, а также отсутствие обоснованных сомнений.

4.Hans Lenk. A Scheme-Interpretationist and Actionistic Scientific Realism (Ханс Ленк. Схемы интерпретации, определяющие активность, как основа научного реализма). Х. Ленк предлагает вариант научного реализма, основанный на идее связи активности со схемами интерпретации: мы можем постичь мир и воздействовать на него только в рамках определенных интерпретационных подходов и методологических схем. Это в равной степени относится к действию, познанию и распознаванию, репрезентации, изображению, когнитивному или абстрактному моделированию, а также к практической активности – к экспериментам и повседневной деятельности. Он вводит ряд различений: то, что составляет основу онтологии – и то, что относится к эпистемологии и методологии; первичные схемы интерпретации (биологические или даже заданные генетически) – и вторичные (изменяемые); реальное само по себе – и то, что реально только в социокультурном или практическом отношении. В итоге он объясняет, в каком смысле нечто может быть отнесено к подлинной реальности, но только косвенно.

В третьей части позиция реализма рассматривается в связи с некоторыми частными науками.

1. Jan Wolensky. The Semantic Definition of Truth, Empirical Theories and Scientific Realism (Ян Воленьский. Семантическое определение истины, эмпирические теории и научный реализм). С точки зрения логической семантики научные теории – это упорядоченные наборы суждений, моделями которых являются абстрактные алгебраические структуры. Но теории должны быть еще определенным образом связаны с реальным миром. Эта связь рассматривается в статье с точки зрения идеи эмпирической оценки, что позволяет сформулировать позицию реализма в терминах семантической теории истины.

Д. Дикс и Р. Омнес обсуждают проблему реализма в связи с квантовой механикой.

2. Dennis Dieks. Underdetermination, Realism and Objectivity in Quantum Mechanics (Дэннис Дикс. Недоопределенность, реализм и объективность в квантовой механике). В статье рассматривается общий аргумент против реализма, состоящий в том, что любой набор данных в принципе можно объяснить на основе бесчисленного количества эмпирически эквивалентных теорий. Сторонники реализма обычно отвечают, что в реальной практике науки эмпирически эквивалентные теории встречаются очень редко. И если даже в данный момент две теории одинаково совместимы с имеющимися свидетельствами, новые свидетельства вскоре могут изменить ситуацию и нарушить это равноправие. Д. Дикс показывает, однако, что такой подход едва ли применим в квантовой механике, где многие несовместимые объяснения оказываются тем не менее строго эмпирически эквивалентными. Эти примеры эмпирической недоопределенности являются более красноречивыми, чем те, что обычно приводятся в философских дискуссиях.

3. Roland Omnés. Is Uniqueness of Reality Predicted by the Quantum Laws? (Роланд Омнес. Следует ли из квантовых законов единственность реальности?). Еще одним серьезным препятствием для реализма, связанным с квантовой механикой, считается ситуация с коллапсом волновой функции. Р. Омнес, однако, привлекает внимание к феномену «локальной спутанности», который следует из того же уравнения, но обсуждается очень редко. Недавно было установлено, что некоторые особенности этого явления могут объяснить ситуацию с коллапсом. Если это будет окончательно доказано, то одна из важнейших задач философии квантовой механики будет решена.

Следующие две статьи относятся к когнитивным наукам.

4. Jean Guy Meunier. Theories and Models: Realism and Objectivity in Cognitive Science (Теории и модели: реализм и объективность в когнитивной науке). В статье объясняется, что в таких дисциплинах, как психология, философия и компьютерные науки, к методологическому и эпистемическому идеалу объективности стремятся в меньшей степени, чем в «строгих» науках. Фактически в когнитивных науках к объектам исследования часто относятся как к иерархии моделей: концептуальные модели, выраженные в естественном языке, вычислительные модели и имитационные модели, в которых вычислительная модель реализуется в процессе, происходящем в  физически существующем компьютере. Для оценки того, что происходит в этих дисциплинах, с позиции научного реализма необходимо, следовательно, рассмотреть отношения этих моделей с реальностью.

5. Vladislav Lektorski. Realism as the Methodological Strategy in Cognitive Science (Владислав Лекторский. Реализм как методологическая стратегия в когнитивной науке). В. Лекторский поддерживает реализм как методологическую стратегию и адекватную интерпретацию когнитивной науки, учитывающей конкретные ситуации и аспект телесности (situated and embodied cognitive science), где используется идея о том, что деятельность и операции играют ключевую роль в связи познания с реальным миром. Он критикует «методологический солипсизм» Фодора и попытку Варелы преодолеть дихотомию реализма и идеализма. Это служит основой для обсуждения представления Гибсона о «возможности» (affordance) и ряда известных философских позиций, таких как реализм сущностей, конструктивный реализм, экстернализм, в частности активный экстернализм, и деятельностный подход (activity approach), используемый в российской психологии и эпистемологии.

6. Amparo G'ó'mez. Causation and Scientific Realism: Mechanisms and Powers without Essentialism (Причинность и научный реализм: механизмы и способности без эссенциализма). Тезис статьи: научный реализм должен опираться на принцип причинности – который является метафизическим. Есть разные концепции причинности: причины рассматриваются как механизмы; существует также концепция причины как предрасположенности или способности. Но необходимо объяснить, каким образом механизм становится причиной чего-либо, и в таком объяснении первый подход оказывается связан со вторым. А. Гомец использует связанные с идеей диспозиции подходы таких исследователей, как Mumford, Chakravartty и Bird, и считает, что нет необходимости связывать реализм с эссенциализмом, как это делает B. Ellis.

В последних двух статьях рассматриваются вопросы, связанные с математикой.

7. Gerhard Heinzmann. Objectivity in Mathematics: The Structuralist Roots of a Pragmatic Realism (Герхард Хайнцман. Объективность в математике: структуралистские корни прагматического реализма). Г. Хайнцман считает, что математические сущности естественно рассматривать как существующие постольку, поскольку они представлены и доказаны нами. В то время как в физических науках возможно признавать сильную объективность, но не иметь уверенности в истине, в математике «объективность» связана с доказательством и, следовательно, гарантирует истинность. Более того, здесь, видимо, нет места для объяснений. Тем не менее, по мнению Хайнцмана, на основе прагматической интерпретации математической практики может быть признана объяснительная роль доказательств – это относится к доказательствам, в которых вывод получают с помощью интуиции и соответствующих математических репрезентаций.

8. Reinhard Kahle. Mathematical Truth Revisited: Mathematics as a Toolbox (Пересмотр понятия математической истины: математика как инструмент). В статье обсуждаются особенности понятий истины и существования в математике, которые часто рассматриваются как обусловленные некоторыми структурами (например, у Бернайса и Карнапа). В результате (и в соответствии с Бурбаки) структуры оказываются инструментами и должны оцениваться с точки зрения их полезности, а не как истинные в некотором абсолютном смысле.

Литература

Aquinas Th., In libros Aristotelis De caelo et mundo expositio, transl. by F. R. Larcher, Fabian R., and P. H. Conway, Exposition of Aristotle’s Treatise On the Heavens. 2 vols. Columbus, Ohio: College of St. Mary of the Springs, 1964. E-text, http://dhspriory.org/thomas/DeCoelo.htm.

Galilei G., Opere: Le opere di Galileo Galilei, Edizione Nazionale a cura di A. Favaro, Firenze, Barbera, 1929–1939; repr.1964–66, 20 vols.

Newton I., (1726), Philosophiae Naturalis Principia Mathematica. Engl. Transl. by B. Cohen and A. Withman, University of California Press, 1999.

Sellars W., (1963) Science, Perception and Reality, Routledge and Kegan Paul, London.

 

Перейдем ко второй статье Э. Агацци: The Truth of Theories and Scientific Realism - Истинность теорий и научный реализм.

Ее основные тезисы следующие:

Отказ от научного реализма в конце XIX в. был следствием утраты уверенности в способности науки достичь истины. Требование истинности было заменено требованием объективности. В «слабом» смысле объективность знания означает его независимость от отдельных субъектов, т. е. интерсубъективность.

Обычно считают, однако, что у каждой науки есть своя область объектов исследования, – это объективность в «сильном», онтологическом смысле. Объекты науки «вырезаются» из реальности – из «вещей» в обычном понимании, когда их рассматривают с определенной точки зрения, фокусируясь только на отдельных атрибутах реальности. Для этого используются специальные стандартные операции. В каждой науке вырабатываются свои операции, которые становятся «критериями референции» и «критериями истины» и, кроме того, обеспечивают объективность знания в слабом смысле. Это понимание объективности равносильно возврату к понятию истинности знания и интерпретации его с позиции реализма как в онтологическом, так и эпистемологическом смысле, по крайней мере для эмпирически проверяемых утверждений.

Однако в центре современных споров вокруг реализма находится вопрос о ненаблюдаемых теоретических объектах. В статье предлагается подход, позволяющий «распространить» на теории то понятие истины, которое прямо и непосредственно определяется для отдельных повествовательных утверждений. Из референциальной природы истины следует, что если есть основания признать теорию истинной, то на тех же основаниях необходимо признать ее референты существующими даже в тех случаях, когда они ненаблюдаемы.

Статья состоит из 9 разделов:

  1. Введение
  2. Естествознание Нового времени
  3. Современная наука
  4. Объективность как замена истины в науке 
    4.1.   Объективность как интерсубъективность
    4.2.   Объективность как ссылка на объекты
  5. Более глубокое понятие объекта науки
  6. Смысл и референция
  7. Референциальная природа истины
  8. Онтологии отдельных областей
  9. Истина как гарантия существования

1. В начале краткого историко-философскогоВведения Агацци отмечает, что можно выделить «онтологический» и «эпистемологический» виды реализма. В философии XVIII в. «реализм» понимали как противоположность «идеализма»: обсуждался вопрос, существует ли реальность независимо от нашей познавательной деятельности. К реализму относили учения, в которых реальность признается независимой от сознания, – это онтологический (или «метафизический») реализм, так как речь идет о существовании реальности. Образцом идеализма является известное выражение Беркли: esse est percipi, то есть «быть значит восприниматься». Кант называл себя «эмпирическим реалистом» и «трансцендентальным идеалистом»[1], потому что он утверждал, что чувственные впечатления не производятся сознанием, а пассивно воспринимаются органами чувств, в то время как объекты знания конструируются трансцендентальными формами рассудка (категориями).

Начиная практически с Декарта, в эпистемологии было принято странное допущение: мы знаем не реальность, а наши представления (или идеи). Если наша цель – познать реальность, возникает вопрос: соответствуют ли наши идеи реальности? Признание такой возможности – это эпистемологический реализм.

До начала Нового времени философы (с небольшими исключениями) были реалистами в обоих смыслах. Науку понимали как знание, основанное на чувственном опыте и рациональных дедуктивных аргументах, отправной точкой которых служит интеллектуальное созерцание (intuition) сущности исследуемых объектов.

Что же такое истина? Оставляя в стороне детали, можно сказать, что общим для всех форм познания, которые признаются истинными, является то, что их содержание реально – или что они достигают реальности. Как писал Аристотель: «говорить о сущем, что его нет, или о не-сущем, что оно есть, – значит говорить ложное; а говорить, что сущее есть и не-сущее не есть, – значит говорить истинное» (Метафизика. Кн. IV, гл. 7. 1011b, 26–29). Агацци подчеркивает «двойную направленность» этой характеристики:

1) если что-то имеет место (является реальным) и мы верно описываем это в утверждении, это утверждение истинно;

2) верно и обратное: если утверждение истинно, тогда то, что оно описывает, реально.

2. Наука Нового времени

Наука, основанная Галилеем в начале XVII в. и развитая Ньютоном, имела решающее методологическое отличие. Пример Галилея показал, что нужно отказаться от беспочвенной надежды постичь путем «спекуляции» (т. е. с помощью интеллектуальной интуиции) сущность «природных субстанций» и ограничить внимание несколькими избранными акциденциями (т. е. определенными математизируемыми свойствами физических тел). Исследования приобрели такой характер: формулируются гипотезы, относящиеся к исследуемым явлениям, и с помощью подходящих экспериментов проверяются вытекающие из этих гипотез следствия. Этот новый метод находится в рамках реализма в обоих классических смыслах, и истина, таким образом, остается фундаментальной характеристикой этой новой формы знания. До конца XIX в. странное «дуалистическое» допущение, в соответствии с которым знание относится не к реальности, а к нашим идеям, не влияло на научную практику.

В XIX в. позитивизм провозгласил естественную науку единственной настоящей формой знания. Эта позиция сочеталась, однако, с неадекватной оценкой роли разума в научной деятельности. Галилей полностью осознавал важнейшую роль разума, который должен быть готов даже к «насилию над чувствами», чтобы открыть реальную природу явлений. (См.: Галилей Г. Диалог о двух системах мира // Избранные труды в 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1964. С. 423.) Позитивизм, наоборот, был в плену у радикального эмпиризма, сводя науку к неустанному накоплению неинтерпретированных данных, в которых якобы выражаются чувственные восприятия (единственный носитель знания).

Теоретическим построениям оставляли только роль полезных инструментов, которые организуют восприятия ради практических целей, но не имеют когнитивного содержания. Такой, как известно, была позиция Эрнста Маха – несомненное предвестие научного антиреализма.

3. Современная наука

Агацци называет «современной» науку, которая начинается в последние десятилетия XIX в. и продолжается сейчас. Для нее характерно то, что это наука о ненаблюдаемом, особенно физика.

В естествознании Нового времени идеализации были абстрактным представлением вещей и процессов, наблюдаемых в обычном опыте, – они были «наглядными (visualizable)», и это создавало уверенность, что объекты этой идеализации «действительно существуют». Луч света можно было представить в виде роя микроскопических частиц, летящего в пустом пространстве подобно горсти песка, или в виде волны, похожей на те волны, которые расходятся вокруг камешка, упавшего в спокойную воду. Благодаря своей наглядности такие «механические модели» были убедительны; кроме того, они составили интуитивный базис для разработки богатого математического аппарата классической механики.

Однако неспособность этих моделей объяснить второй принцип термодинамики и свойства электромагнитного поля стала первым признаком кризиса, ведущего к феноменализму и антиреализму. Нечто подобное произошло и в математике: построение неевклидовых геометрий открыло путь к полному формализму и крайнему конвенционализму в ее понимании.

Агацци отмечает, что в этой ситуации есть нечто озадачивающее. Современная естественная наука достигла поразительных успехов. Благодаря тесному взаимодействию теоретического мышления и развития техники создаются приборы, которые позволяют «наблюдать» такие характеристики, которые не воспринимаются органами чувств. Эти «наблюдения» могут считаться надежными, только если мы признаем соответствующие теории; отказ признать, что элементарные частицы, например, действительно существуют, равносилен поэтому утверждению, что естествознание не способно познать природу такой, какова она на самом деле.

Как такое странное отношение могло возникнуть и стать широко распространенным? После первых предвестий кризиса, о приходе которого во всеуслышание заявил, благодаря своему радикальному эмпиризму, Мах, в начале XX в. с созданием квантовой механики и теории относительности произошел настоящий взрыв: классическая физика оказалась ложной (определение, которое все еще используется и в наше время). Казалось разумным усвоить этот урок и сделать вывод, что никакая научная теория не должна претендовать на окончательное признание ее истинной.

Агацци напоминает здесь, как Бас ван Фраассен характеризует научный реализм: реализм – это позиция, в соответствии с которой «цель науки – представить в теориях в буквальном смысле истинную картину того, каков мир; и принятие научной теории связано с верой в то, что она истинна». Отсюда следует, что для оправдания реалистической концепции науки нужно вернуть науке ее традиционную привилегию рассуждения, ведущего к истине, – разумеется, с необходимыми дополнениями.

4. Объективность как замена истины в науке

В начале этого раздела Агацци отмечает, что следующие далее соображения составляют ядро его размышлений о философии науки в течение нескольких десятилетий. Они были представлены в Agazzi (2014) (русский перевод книги: Агацци Э. Научная объективность и ее контексты. Пер. с англ. Лахути Д. Г. / Ред. В. А. Лекторский. М.: Прогресс-Традиция, 2017).

На каком основании можно будет признавать некоторое положение или теорию, если мы забудем об истине? Теория или отдельные положения могут быть полезны в качестве инструментов, обеспечивающих эффективность действий и облегчающих разумное управление внешним миром и повседневным опытом (точка зрения Маха).

Едва ли, говорит Агацци, такие взгляды могут существовать долгое время, особенно у ученых, потому что работающему ученому трудно было бы считать, что проводя исследования, он не получает никаких знаний. Как восстановить доверие к когнитивным возможностям науки и избежать мешающих этому трудностей?

Выход был найден в изобретении своего рода замены для понятия истины: это была идея объективности.

4.1. Объективность как интерсубъективность

Целый ряд неявно подразумеваемых признаков объективности можно собрать под двумя основными рубриками.

(1) Объективность означает интерсубъективность; как говорят, наука – это «публичный» дискурс. Возникает, однако, проблема: как сделать публичным знание, которое как таковое всегда приватно? Ключевое затруднение здесь состоит в невозможности прямого обмена приобретенным опытом. Этому противостоит, однако, неопровержимый факт: люди, а также другие животные способны поддерживать связь друг с другом. Как это возможно?

4.2. Объективность как ссылка на объекты

(2) Исходный смысл понятия объективности – который можно назвать сильным – связан с референцией, со ссылкой на объект: объективное в этом смысле – характеристика, свойство или суждение, относящиеся к «тому, что присуще объекту».

Но по известным историческим причинам философы утратили веру в способность человека познавать объект таким, каков он есть сам по себе, и, как следствие, интерес к объективности в сильном смысле исчез – ее заменила объективность в слабом смысле.

Тем не менее широко распространено утверждение, что каждая наука «специализирована» и имеет дело только с «особыми, своими собственными объектами». В этом представлении содержится идея «ссылки (reference) на объекты», имеющая неявный онтологический смысл. Что это – просто «способ выражения», или в этом есть что-то более глубокое?

Агацци подчеркивает, что для ответа на этот вопрос нужно провести четкое различие между (1) «вещами» в обычном понимании и (2) «объектами» различных наук (признавая при этом, что между ними существуют точно определенные связи). Объекты некоторой науки – это «вырезки» из вещей, которые она получает, рассматривая их со своей особой точки зрения.

Пример: часы – одна из «вещей» повседневного опыта. Эта вещь может стать объектом механики, химии, экономики, истории… Любая вещь может быть объектом какой угодно науки в зависимости от того, с точки зрения какой науки ее рассматривать.

Каждая наука делает такие вырезки, применяя ограниченное число входящих в ее язык особых предикатов (смысл которых однозначно определяется специальным образом), которые она использует, говоря о вещах. Эти предикаты сопоставляются определенным атрибутам (то есть свойствам, отношениям и функциям), которые присутствуют в вещах. Использование, например, таких предикатов, как масса, длина, длительность и сила, определяет «вырезки» (и следовательно, объекты) механики.

Эмпирическая наука должна располагать определенными средствами для «контакта» с обычными вещами. Необходимо поэтому, чтобы по крайней мере часть ее предикатов имела операциональную природу в смысле непосредственной связи с конкретными стандартизованными операциями. Эти операции позволяют

1) «манипулировать» вещами и
2) устанавливать (явно интерсубъективным образом), являются ли высказывания, содержащие исключительно эти операциональные предикаты, непосредственно истинными или ложными.

Агацци выделяет два важных следствия этого тезиса:

1) наличие операциональности является в то же время условием, позволяющим строить объекты науки. Таким образом, два понятия объективности (понимаемые как интерсубъективность и как ссылка (reference) на объекты) практически совпадают, хотя и концептуально различны.
2) мы можем восстановить понятие истины в науке – но это всегда истина «относительно тех конкретных объектов», о которых формулируются эти высказывания. Кризис старого представления о научной истине зависел от понимания ее как абсолютной и полной истины, т. е. как истины относительно вещей в себе. Однако теории должны быть истинными только относительно своих собственных объектов.

5. Более глубокое понятие объекта науки

Итак, благодаря операциям, которые обеспечивают референцию, легитимность научной истины может быть восстановлена. Серьезное ограничение радикальной эмпирической эпистемологии преодолевается: наблюдения строго приватны и действительно не могут обеспечить ни интерсубъективности, ни общей для всех референции, тогда как операции способны обеспечить оба эти условия объективности.

Однако операции все еще слишком близки к эмпирическим данным – на этом уровне научный реализм еще не выходит за пределы здравого смысла; наука здесь может сказать о вещах только то, как они проявляются в повседневном опыте. Это открыто противоречит тому факту, что современная наука произвела огромное количество знаний, выходящих далеко за пределы обычного здравого смысла и касающихся, в частности, огромной области чувственно ненаблюдаемых объектов.

Чтобы преодолеть это радикальное эмпирическое предубеждение, нужно прежде всего отвергнуть привлекательную идею о том, что научные объекты – это вещи, хотя она и кажется лучшей поддержкой научного реализма. Выход здесь заключается в углублении вышеприведенных понятий «точка зрения» и «вырезка»: фактически это разговорные выражения для обозначения конкретной системы понятий, которая может быть применима не только к отдельным вещам, но и к реальности в целом.

Эта понятийная система соответствует определенному структурированному набору атрибутов (т. е. свойств, отношений и функций) вещей. И эта понятийная система – продуманная и полностью выраженная в явном виде – становится фактическим объектом данной специальной науки. Таким образом, это абстрактный объект, который представлен для исследования посредством соответствующей системы предикатов, входящих в специальный язык этой науки. Материальная точка и т. д. – известные примеры таких абстрактных объектов.

Теоретическая сторона науки состоит в построении, выражении и развитии таких абстрактных объектов – интеллектуальных сущностей, наделенных вполне точным смыслом и логической структурой. Они являются содержанием мышления, они обладают своего рода реальностью, которую можно назвать ментальной или «ноэматической» (используя терминологию Гуссерля), и они являются объектами науки в подлинном смысле, потому что это то, что наука непосредственно исследует. Их отличает то, что они обладают всеобщностью и необходимостью (т. е. двумя фундаментальными чертами, которые были приписаны науке в западной традиции и всегда связывались со способностями интеллекта).

Однако объекты исследования – не просто абстрактные сущности, относящиеся к ментальной реальности. Чтобы объяснить это, Агацци предлагает различить кодирование и экземплификацию. Абстрактный объект может быть «экземплифицирован», или представлен, многими конкретными вещами, наделенными теми атрибутами, которые закодированы в абстрактном понятии, – с определенным приближением, допустимая величина которого зависит от ряда практических соображений. Железный брусок является хорошим примером абстрактной концепции твердого тела, однако он не является «абсолютно» твердым, а обладает некоторой эластичностью (что может быть полезно в ряде практических случаев).

Реальные объекты, экземплифицирующие абстрактный объект, мы называем референтами. Говорят, что каждая наука исследует свою собственную область объектов, – эти объекты правильнее называть референтами, составляющими собственную область референтов этой науки. Эти две области – абстрактные объекты и референты – серьезно различаются. Ни у одного абстрактного понятия нет тех свойств, которые оно кодирует (у понятия четвероногого животного нет ног и т. д.); с другой стороны, никакая конкретная вещь не кодирует свойств, потому что ее невозможно полностью охарактеризовать каким-либо конечным набором свойств.

Оставляя здесь в стороне ряд сложных аспектов этой проблемы, Агацци отмечает только, что практическим критерием для сопоставления референтов абстрактным объектам служат стандартизованные операции: они играют в науках роль критериев референциальности. Для правильного понимания этого пункта он предлагает сделать небольшое отступление, касающееся фундаментального вопроса философии языка и семиотики.

6. Смысл и референция

С точки зрения Агацци, значение понятия образуется взаимосвязью смысла и референции. Он подчеркивает также, что смысл понятий не сводится к динамике чувственных восприятий. В ходе «лингвистического поворота» философы пришли к идее о том, что смысл термина или языкового выражения вообще определяется его лингвистическим контекстом и, таким образом, является для такого контекста полностью внутренним. Агацци считает этот «семантический холизм» барьером на пути к отличной от языка реальности, который не оставляет места для референции в каком-либо прямом смысле. Значение в этом случае сводится к смыслу, а смысл понимается как результат языкового контекста.

Точка зрения эмпиризма иная. Значение языкового выражения – это то, о чем это выражение говорит или что оно обозначает, то есть то, что лежит вне самого языка и должно восприниматься в чувственном опыте. Другими словами, значение сводится к референции. Гигантская трудность этой позиции заключается в вопросе о том, как правильно связать языковое выражение с референтом, не прибегая к мыслимому смыслу выражения.

Слабость обеих позиций, с точки зрения Агацци, – в намерении не принимать во внимание особое положение мышления и его роль. Язык сам по себе – это набор материальных знаков. Этот набор становится языком, только если знаки наделяются значением, т. е. если их можно понимать, а это слово напоминает о разуме (the understanding) (который называют также интеллектом). То, что производит этот разум, можно в очень общем смысле назвать мыслями (concepts), – так как это то, что «мыслится» нами (we conceive), когда понимаем язык.

Лингвистический контекст вносит свой вклад в детерминацию значения. Но если остановиться на этом, то мы не сможем объяснить, как язык говорит о чем-то отличном от него самого – говоря проще, о «мире». В равной степени разочаровывает попытка установить связь между языком и миром путем прямой привязки элементов мира к элементам языка, поскольку в этом случае приходится связывать одни материальные сущности (знаки языка) с другими (вещами в мире) без каких-либо оснований для их выбора.

Следовательно, если мы принимаем определение семантики как теории значения языка, мы должны выступать за трехуровневую семантику, в которой нужно рассматривать уровень знаков (язык), уровень смысла (понятия) и уровень референции (тех сущностей, о которых язык намеревается говорить). (Обстоятельное рассмотрение этой трехуровневой семантики представлено в Agazzi (2014) – Агацци (2017), гл. 4.)

Операции играют существенную роль в этой структуре, потому что они обеспечивают недостающее звено связи между уровнем смысла и уровнем референции. Они могут это делать, потому что, с одной стороны, они понимаются, т. е. концептуализируются как часть смысла предложения, но, с другой стороны, они принадлежат «миру», так как это действия,  а не просто слова или мысли.

7. Важную роль в концепции Агацци играет идея референциальной природы истины.

Различие и взаимосвязь между смыслом и референцией были признаны уже в античной философии: Аристотель различал семантический дискурс (т.е. дискурс, который просто наделен значением) и апофантический дискурс (т. е. дискурс, в котором что-то утверждается или отрицается), потому что во втором случае приходится рассматривать, «о чем» говорят, утверждая или отрицая, и на этом основании дискурс оказывается истинным или ложным. Истинный дискурс должен «сказать о» чем-либо, что это «на самом деле» такое.

«Кризис» в естественных науках (в начале XX в.) заставил многих эпистемологов рассматривать научные теории главным образом как формальные системы, глобальный контекст которых обеспечивает смысл и содержание их высказываний при условии, что они внутренне последовательны (т.е. свободны от противоречий). Но слабость этой «теории когерентности истины» стала очевидной после результата Геделя о том, что формальная система (удовлетворяющая определенным минимальным условиям) не может доказать свою собственную непротиворечивость. В известной работе Тарского (1933) был предложен способ введения традиционного надлежащего понятия истины для формализованных языков. Тарский явно хотел квалифицировать свою доктрину как «семантическую концепцию истины».

Суть очень сложного и развитого построения Тарского Агацци излагает так:

а) «интерпретация» формального языка заключается не в связывании его знаков с понятиями или в придании им смысла, а в связывании их непосредственно с неквалифицированными элементами данного множества (то есть с референтами);
б) необходимым и достаточным условием для признания суждения (proposition) истинным является то, что положение дел, описанное в нем, действительно имеет место; но никаких критериев для проверки выполнения такого условия не предлагается.

Два фундаментальных достижения этой концепции следующие:

а) восстановление референциальной природы истины;
б) «двустороннее» условие истинности повествовательного предложения:
(1) если установлено некоторое положение дел (или факт), то описывающее его предложение истинно;
(2) если предложение истинно, то положение дел (факт), которое оно описывает, должно быть установлено.

Можно ли считать эту концепцию истины «теорией соответствия»? Агацци говорит, что понятие соответствия неясно, поэтому он называет ее «референциальной». Ранее им уже было показано, как можно установить референты лингвистических элементов: операции представляют собой как «критерии референции», так и «критерии истины».

8. Онтологии отдельных областей

Мы используем самые разные виды повествовательных предложений, которые считаются истинными (например, «2 + 2 = 4», «Минотавр жил на Крите» и др.). Так как предложение не может быть истинным «ни о чем», «факт», на который оно ссылается, должен быть установлен, должен иметь место. Из этого следует также, что должны существовать объекты (entities), упоминаемые в истинном повествовательном предложении, их свойства и отношения, хотя виды их существования в разных случаях могут быть очень различны. Математический объект (entity) имеет математическое существование; существуют географические (или политические) объекты, связанные географическими (или политическими) отношениями; можно говорить о литературном существовании литературных персонажей, о мифологическом существовании мифологических существ…

В таком подходе, отмечает Агацци, восстанавливается фундаментальный тезис Парменида о том, что бытие есть просто то, что отличается от небытия, то есть от ничто, – и в то же время сохраняется столь же фундаментальный тезис Аристотеля об аналогическом смысле бытия, т. е. о разных «способах бытия». Аристотель выделял различные категории бытия, но для Агацци важен другой аспект – а именно различные виды существования, или онтологии отдельных областей, о которых писал Гуссерль.

Существует соблазн различать «реально существующее» и «существующее только в некотором смысле», т. е. то, что действительно существует, – и только мыслимые или даже фиктивные объекты. Но, спрашивает Агацци, можно ли отрицать реальное существование глубокой печали, которая способна довести даже до самоубийства, или существование банкротства, которое внезапно приводит к бедности множество людей? Приняв такую позицию, мы рискуем впасть в плоский редукционизм, догматически утверждая, что определенный вид реальности и есть то, что «действительно существует», а затем пытаясь свести все остальное к проявлению этой реальности. Это было бы бессознательной формой некритической метафизики.

Предложенное здесь понимание референции и роли операций в установлении референтов повествовательных предложений позволяет избежать таких трудностей. Этот подход позволяет говорить, например, об онтологической области сновидений. Область референтов, или онтологическая область, ограниченная некоторой группой конкретных материальных операций, не обязательно материальна, поясняет Агацци. Чтобы установить, правда ли, что Гектор был в «Илиаде» троянским воином, нужно выполнить конкретные операции, такие как поиск книги в библиотеке, визуальное распознавание ее названия «Илиада» и т. д. Этот простой пример показывает также, что материальные операции, используемые в эмпирической науке, могут быть инструментами проверки приемлемости таких утверждений, которые не полностью выражаются посредством операциональных предикатов. В таких случаях нужно выяснить, следуют ли логически из таких утверждений операционально проверяемые следствия.

Построения многих важных наук выходят далеко за рамки непосредственно проверяемых утверждений. Посредством определений в них вводятся новые понятия и предлагаются теории для объяснения данных. Это равносильно введению некоторых абстрактных объектов, кодирующих понятия, не все из которых носят операциональный характер и которые, следовательно, не могут быть экземплифицированы посредством конкретных базовых операций. Каков онтологический статус таких объектов? Если они вводятся при построении физической теории, то это физические объекты. Но здесь еще не все ясно. Существуют ли онина самом деле, то есть экземплифицированы ли они при этом физическими референтами?

В этом суть проблемы научного реализма. Если отвлечься от различия между наблюдениями и операциями, то ее можно сформулировать как вопрос о существовании ненаблюдаемого.

9. Истина как гарантия существования

Решение этой проблемы скрывается в «двойной направленности», с которой, как уже подчеркивалось, связана референциальная природа истины. Однако операциональный критерий истинности и референциальности применим только в случае непосредственной истинности. Опосредованная истинность отдельных высказываний может быть обеспечена с помощью хорошо известных методов логического вывода. Следующий шаг состоит в определении истинности некоторого множества высказываний. Это возможно, когда в этом множестве установлена определенная структура. Она может быть образована логическими связями, которым в элементарной формальной логике соответствуют формы и правила, непосредственно определяющие истинность используемых утверждений.

В аналитической философии науки была разработана дедуктивно-номологическая модель научного объяснения; ее схема такова. Теория рассматривается каклогическая конъюнкция всех ее гипотез («законов»). Добавляя к ним некоторые эмпирически проверяемые предположения, через логическую дедукцию получают единичные эмпирически проверяемые заключения. Если заключение окажется истинным, теория будет подтверждена, если же оно окажется ложным, то теория будет «фальсифицирована». Но ряд доводов, особенно после «Структуры научных революций» Куна, показывают неадекватность этого подхода для объяснения того, как в реальности происходят перемены в науке.

Новые тренды в философии науки связаны с отрицанием как пропозиционального подхода к теориям, так и дедуктивно-номологической модели. Агацци исходит из того, что теория не является группой логически связанных предложений, поэтому применение понятия истины к теории оказывается невозможным. Научные теории – это образы, представления, модели, обобщенное видение или гештальты, которые выдвигаются для того, чтобы понять и объяснить установленные в определенной области данные. Они выполняют эту задачу, благодаря теоретическим объектам, которые входят в представления или модели теории. Об образе, представлении или модели обычно не говорят как об «истинных», но скорее – как об «адекватных», «точных», «правильных», «подходящих», «полезных», «надежных».

Агацци поясняет этот подход на примере использования карты города. Такая модель далека от того, чтобы определять ее как «истинную» в строгом смысле, но она дает возможность сделать определенное количество истинных утверждений: скажем, «железнодорожная станция расположена на Лондон-сквер».

Совершенно неверно поэтому говорить, что научная теория – это всего лишь множество утверждений; это также множество должным образом связанных утверждений. Другими словами, связи должны быть, во-первых,логически правильными, а во-вторых – обеспечивать возможность быть моделью или представлением.

 

Рассматривая такие утверждения, мы получаем право говорить в определенном смысле об истинности теории. Это не значит, используя выражение ван Фраассена, что научная теория представляет «в буквальном смысле истинную картину» мира; она только предлагает проверяемое когнитивное представление, в котором встречаются некоторыетеоретические объекты – как элементы некоторых утверждений. Присутствие этих элементов способствует пониманию и объяснению имеющихся данных не только потому, что описание данных можно логически вывести из утверждений, содержащих эти элементы, но также и потому, что – в соответствии с положениями теории – теоретические элементы представляются причинно связанными с этими данными; этот момент не охватывается чисто логической точкой зрения. Дедуктивно-номологическая модель в некоторой степени сохраняет при этом свою ценность в качестве необходимого условия научного объяснения.

Понимание научной объективности, введенное в рамках идеи «точки зрения» (perspective) или гештальта, дает основу для обсуждения этих вопросов. (Этот подход подробно разбирается в работах: Агацци, 2017 (Agazzi, 2014) и Дилуорс (Dilworth), 2008.)

Правильно понимаемое понятие истины для научных теорий и тезис о том, что истинность теории ведет к существованию референтов всех понятий, входящих в истинные утверждения этой теории, дает право сказать, что введенные таким образом теоретические объекты тоже существуют в том же самом смысле, как и другие референты в этой онтологической области.

Отметим, кроме того, что в практике зрелых наук такие теоретические объекты (entities) обычно допускаются только после того, как они некоторым образом становятся доступными для «наблюдения». Термин «наблюдение» используется здесь в смысле, весьма отличном от радикально эмпирического, где он сводится к содержанию непосредственно чувственных восприятий. Современная наука полагается на инструментальное наблюдение, где пользуются часто очень сложными инструментами, надежность и результаты которых обеспечиваются применением научных теорий и постепенно становятся не менее надежными (для научного сообщества), чем чувственные восприятия в повседневной жизни.

По этой причине техника является очень сильной гарантией научного реализма – как потому, что в ней проверяется работоспособность референтов теоретических объектов, так и потому, что она дает возможность исследователям «наблюдать» даже то, что ненаблюдаемо.

Литература

Agazzi E. (1994), Was Galileo a realist? Physis 31/1, 273–296.

Agazzi E. (2014), Scientific Objectivity and its Contexts, Springer, Cham, Dordrecht, Heidelberg, New York.

Dilworth C. (2008), Scientific Progress, 4th edition, Springer, Dordrecht.

Frege G. (1892), Über Sinn und Bedeutung, Zeitschrift für Philosophie und philosophische Kritik 100, 25–50.

Kuhn T. (1962), The Structure of Scientific Revolutions, Chicago University Press, Chicago.

Tarski A, (1933), Pojecie prawdy w jezykach nauk dedukcyjnych, in Travaux de la. Société des Sciences et des Lettres de Varsovie, Classe III Sciences Mathémathiques et Physiques, no 34, Warsaw, 1933. Better known after the German translation: Der Wahrheitsbegriff in den formalisierten Sprachen, in Studia Philosophica, 1 (1935), pp. 261–405. Engl. trans. by J.H. Woodger in A. Tarski, Logic, Semantics, Metamathematics. Papers from 1923 to 1938, Clarendon Press, Oxford, 1956, pp. 152–278.

Tarski A. (1944), The Semantic Conception of Truth and the Foundations of Semantics, Philosophy and Phenomenological Research, 4. 341–375.

Van Fraassen B. (1980), The Scientific Image, Clarendon Press, Oxford.


[1] Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н. О. Лосского с вариантами пер. на рус. и европ. языки. М.: Наука, 1999. С. 326. А 370.